Почти неправда

Скорее… Быстрее… Успеть… Не опоздать…

Сердце раненной птицей вырывалось из груди, пережимая горло и сводя с ума. Успеть! Не опоздать! Удары сердца набатом отдавались в голове. Темп ударов всё ускорялся. Всё меньше и меньше воздуха удавалось вдохнуть в промежутке между ударами. Гонка между разумом и сердцем. Между сердцем и временем. Между временем и поездом. И разлукой…

И в этой сумасшедшей гонке сердце победило. Оно не остановилось и не разорвалось, оно донесло его жалкий разум до цели. Вот она – стоит и смотрит вдаль. Сердце победило!

Истошный вой паровоза вернул его к реальности. Подчиняясь больше рефлексам, чем разуму, он остановился, как вкопанный. Перед самым лицом пронёсся состав, разгоняя сонных голубей с насиженного полотна. В просветах между вагонами он всё ещё видел одинокую фигуру, укутанную в короткий чёрный плащ. Холодно! Она обернулась на вой поезда, он смог рассмотреть её растерянное и немного печальное лицо. Кажется, она заметила его…

Скорее бы проехал этот поезд!

Стук колёс намного медленнее ударов его больного сердца. Промежуток между перестуком колёс – целая вечность.

Скорее бы проехал этот поезд…

Электрогитара извивалась в умелых руках хозяина, издавая все мыслимые и немыслимые звуки. К визгу гитары присоединился глухой рокот барабанов, а немного позже – довольно неплохой голос певца.

Она стояла перед ним – взъерошенная и, как всегда, соблазнительная. Смотрела на него, словно хищник перед броском на жертву.

– Почему? – спокойно спросила она. – Почему ты так себя ведёшь?

– Возможно, потому что я люблю тебя (…скорее бы проехал этот поезд…), – тихо и так же спокойно ответил он. – Ты об этом подумала?

На мгновение выражение её лица изменилось – то ли смятение, то ли испуг, не разобрать. С грацией кошки она подошла к нему, нежно обняла за шею и тихо (одними губами) прошептала в самое ухо:

– Запомни раз и навсегда – всех своих парней я использую, смешиваю с грязью и бросаю. Поэтому тебе лучше быть моим другом. Для меня друзья намного важнее и ценнее, чем те, с кем я сплю.

– А если… если я не могу быть просто другом?

– Тебе придётся научиться жить без меня! – она сверкнула зелёными глазами и скрылась в бушующей толпе.

Рокот барабанов постепенно нарастал, наконец он достиг апогея, и толпа, вторя ритму, принялась раскачиваться из стороны в сторону. Кое-где виднелись огоньки зажигалок.

В этот вечер он умер. Не стало больше его мира, незачем больше жить. Единственный человек, на котором держалась Вселенная, выпил его душу, бросив несчастное тело в придорожной канаве…

На перроне стояли двое. Они слились в объятиях и замерли, казалось, навеки. Ветер лениво играл её волосами, развеивал и спутывал их, безжалостно рушил причёску. Два изваяния замерли, прислушиваясь к стуку собственных сердец.

Наконец, она взяла его руку в свою, переплетая пальцы, и заглянула ему в глаза. В самую душу…

– Я думала, что ты не придёшь…

Как же тут не прийти! Ведь мне нужно ещё так много сказать. Столько времени прошло впустую. Но сегодня большой серебристый поезд увезёт тебя на восток. Навсегда! Как же тут не прийти…

– Знаешь, последнее время я стала всё чаще думать о тебе. Вспоминаю все наши прогулки до утра, задушевные беседы… (она поправила непослушный локон) И на душе появляется такое чувство…

Пустота! Пустота на месте выпитой души каждый раз, когда ты видишь её и знаешь, что вы никогда не будете вместе. НИ-КОГ-ДА…

– Я не знаю, как описать тебе это чувство. Но я практически всё время думаю о тебе.

С серого неба упали первые капли дождя…

Чёрный купол зонта заботливой ладонью накрывал идущих. И хоть зонт был достаточно широким, он шёл рядом с нею и нежно обнимал её за талию. Так нежно и осторожно, словно она выточена из хрусталя.

Она что-то увлечённо рассказывала, активно жестикулируя правой рукой (левой она крепко сжимала его ладонь). Внезапно она перехватила его взгляд и встревожено спросила:

– Ты в порядке? Почему ты на меня так смотришь?

– Всё в порядке, – ответил он, не отрывая взгляда от её глаз. – Просто у тебя очень красивые глаза…

– Спасибо, – смущённо ответила она и продолжила свой рассказ.

Глаза – зеркало души. Кто-то когда-то сказал эту фразу и попал в десятку. Её же глаза – бездонные омуты, влекущие своей безмятежностью на самую глубину. И уже невозможно противиться их воле. Наркотик!

– И ещё я заметила, что каждый раз, когда я беру кого-либо за руку, моя ладонь всё время остаётся сверху.

Он демонстративно поднял руку – его ладонь бережно сжимала тонкие девичьи пальцы.

– Ах ты!.. – она надула губки и отвернулась.

– Держи, – он протянул свою ладонь так, чтобы она могла поудобнее взять её. – Она твоя. Делай всё, что хочешь…

Она засмеялась и уткнулась лицом ему в грудь, поглаживая локоть. Они пошли дальше, аккуратно лавируя между лужами.

Может быть, всё не так уж и плохо. Возможно, что-нибудь да изменится. Может быть…

А может и нет…

Струи ледяного дождя давно перестали существовать. Да, в принципе, как и весь мир. Остались только они да жалкий клочок асфальта под ногами.

Непослушными пальцами она убрала намокшие волосы. Такая вот – мокрая – она нравилась ему ещё больше. Она вздохнула – облачко пара сорвалось с губ и растворилось в застывшем воздухе. Холодно! Он расстегнул пальто и запахнул её в полы, прижав к мерно вздымающейся груди.

– Бр-р-р, – скривилась она. – Холодно. А зимой ведь мы с тобой практически не виделись. Хоть я и несколько раз приглашала тебя…

Неужели ты до сих пор не понимаешь, что мне больно? Больно видеть тебя. Больно думать о тебе. Хочется умереть и воскреснуть невидимым ангелом у тебя за плечом. И никогда, никогда больше не покидать тебя…

Он уже почти уснул, укутавшись в тёплое одеяло. Его маленькая вселенная ограничивалась только подушкой. И одеялом. Ну и пусть!

Она мягко опустилась на край кровати и пощупала ему лоб.

– Как ты?

Он скривил кислую мину и повертел ладонью перед лицом. Мол, жить буду, не умру. Ничего, выберусь!

Хорошо, когда есть традиции. Для него традицией стало отмечать Новый Год вне дома, в гостях. С высокой температурой.

– Засыпай, – прошептала она, склоняясь над ним. Мимо ходили другие участники торжества – допивали недопитое и готовились лечь спать.

– Не хочу я, – он мотнул головой. Хотелось безотрывно смотреть ей в глаза.

Она провела ладонью по его волосам и принялась кончиками пальцев гладить лицо. О, Небо!

– Засыпай, всё будет хорошо, – приговаривала она. – Просто закрой глаза и спи…

Он, не мигая, смотрел в её глаза. А она – ему. Минута. Другая… Третья… Поединок хищника и жертвы. Не на жизнь, а на смерть. И на кону была его, жертвина жизнь.

– Смысл? – вдруг спросила она. – Мы можем так не один час просидеть.

– А обязательно во всём должен быть смысл?

Она улыбнулась и нежно коснулась губами его лба. Словно лист коснулся водной глади.

– Засыпай. Всё будет хорошо…

Поезд издал протяжный вой. Казалось, само время содрогнулось от этого звука. Взъерошенные птицы разлетелись в стороны.

Она торопливо обернулась и мельком глянула на вереницу вагонов (кто-то махнул ей рукой, мол, пора ехать) и прижалась к нему, словно это их последняя встреча. Да, в принципе, так оно и было.

– Неужели тебе нечего сказать мне? – она заглянула ему в глаза. В душу. В черноту вместо выпитой души.

– Я люблю тебя, – в горле пересохло то ли от бега, то ли от волнения. И слова вышли тихими и хриплыми.

Поезд загудел ещё раз. Она закрыла глаза и судорожно вздохнула:

– Мне пора. Прощай…

Словно в замедленном кино видел он, как уходит его судьба. Полы плаща развивались под порывами ветра, волосы то и дело попадали в лицо. Брызги воды под ногами, и удаляющийся звук шагов.

Она не обернулась. Ни разу. Ни взгляда, ни полвзгляда ему. Хотелось умереть. Но ведь он давно уже умер.

– Я люблю тебя…

Но поезд уже мчался прочь, серебристой стрелой рассекая хрустальный воздух.

Прощай. Поезд уносит тебя навсегда.

Я люблю тебя!

Павел Кияшко

- Сейчас бы крылья мне понадобились! - промелькнуло у Сергея в голове, в тот момент, когда он отпустил рамы окна и спиною отправился вниз. Так стремительно...

- Такова моя судьба, наверное, – подумал про себя Сергей, свесив ноги, и осторожно поглядел вниз.
На самом деле Сергей не был “за”, в своей сумасшедшей идее проследовать вслед за своей женой, в гроб. Ему уже тридцать шесть, и он довольно взрослый человек, для совершения таких глупых и не обдуманных действий, как суицид.
Его жена умерла четыре дня назад от сердечной недостаточности прямо на их диване, пока Сергей был на работе.
Довольно ужасная картина предстала перед Сергеем, когда он вошёл в комнату…
Сначала, ничто не предвещало плохого. Сергей Юрьевич Полюхов возвращался с работы на городской маршрутке №83, в половину девятого вечера. За окошком гудящей и тарахтящей, запиханной до потолка уставшими и выжатыми людьми маршрутки плакала проливным дождём осень. Октябрь.

Сергей “выплеснувшись” из маршрутки, бодренько зашагал в сторону своего подъезда. Вставив в зубы сигарету, он решил немного постоять под крыльцом и немного послушать плачь дождя. Ему нравилось наблюдать как голубой дым сливается с серо-жёлтыми красками этой грязной осени, но желудок потребовал немедленного насыщения и Сергей охотно его поддержал. Выбросив окурок, он наспех побежал по ступенькам пятиэтажного дома.
Немного запыхавшись Сергей остановился на четвёртом этаже, напротив двери квартиры №42 и нажал на звонок. Сигнал прозвонил и Сергей стал ждать стук шагов его жены Евы.
Именем Ева, она была названа потому, что родной её страной были США, штат Вирджиния, прямо из Ричмонда. Ева Браун оказалась в России совершенно случайно, и оставаться здесь не собиралась, если бы не… если бы не её слабое сердце, которое начало подавать сигналы боли, прямо в аэропорту Шереметьево. Там её и заметил Сергей, её муж, с которым она прожила вместе почти пять лет… оказывается – это так мало…

***
Никакого стука шагов Сергей не услышал за дверью, ни шороха, ни звука.
- Наверное душ принимает или ещё что, – подумал он про себя, не охотно доставая ключи из своей рабочей сумки.
Щелчок замка – дверь открыта. Как только Сергей сделал шаг в коридор своей квартиры, он тут же получил маленький такой, еле ощутимый укол страха. Что-то ему казалось не правильным в своей квартире, непривычным…
Во-первых в ванной никого не было, в зале на средней громкости работал телевизор, а значит Ева могла услышать как пришёл Сергей. А во-вторых, как бы банально это не прозвучало, но это сейчас казалось главной не достающей деталью после восьми вечера, в доме абсолютно не пахло готовой едой.
Желудок Сергея обидно запротестовал. А сам он двинулся на кухню, проверить свою гипотезу, и действительно, включив свет он увидел, точнее ничего не увидел: ни его любимого омлета с сыром, ни даже борща… Отсутствие ужина после рабочего дня его очень удивило.
- Это никак не похоже на Еву, – зло подумал Сергей.
- Ева, Ева! – позвал он, – Ева, ты почему не приготовила мне поесть!?
Но в ответ он услышал лишь доносящиеся звуки из зала, которые издавал телевизор. Кажется рекламировали какой-то сок. Эта бесконечная реклама уже выучена всеми наизусть. Если человек даже потеряет память и не сможет вспомнить как зовут его мать, то он обязательно сможет вспомнить, что телевизор LG с широкоформатным дисплеем, можно приобрести с двадцати процентной скидкой только в сети магазинов бытовой техники “Купи дурак”.
- Да какого чёрта молчит? Её что, дома нет!? – судорожно подумал Сергей.

***
Она лежала на диване, и прямо у неё над головой, на книжном столике находился телефон, но похоже, что она даже не успела им воспользоваться.
- Смерть настигла тебя внезапно, любовь моя. Я очень надеюсь, что ты умерла быстро, моя Ева… – эти слова Сергей произнёс вслух, тихо и спокойно, будто ничего не произошло. Но что-то всё таки произошло, что-то что разрушило жизнь Сергея в один миг, в одно только мгновение, которое заставило его закричать очень громко и шарахнуться назад от… от трупа его жены.
Когда Сергей зашёл в зал, он увидел Еву лежащую на диване. Он не смог сразу разобрать что с ней; – в комнате царил вечерний полумрак. И лишь подойдя ближе в призрачном мерцании света, исходящего от экрана телевизора, он рассмотрел страшное и обезображенное лицо Евы. Оно застыло в очень сильном напряжении, челюсть была сильно стиснута, глаза почти уже вылезли из орбит, а кожа была бледной, почти белой.
Левая рука Евы была вытянута вверх, в сторону телефона. До спасения оставалось каких-то десять сантиметров, но спастись ей было не суждено. А правая её рука, точнее подобие руки похожее на скорёженную ветку сухого дерева, явно указывала на причину смерти Евы. Она цепко сжимала свою левую грудь. Её сердце… оно вновь подавало сигналы боли, наверное раз тридцатый, с тех пор, как они познакомились и сыграли свадьбу. Но в этот раз сердце не шутило, да и какие могут быть шутки с острой сердечной недостаточностью. Оно остановило свой бег…
При виде всего этого Сергей вспомнил тот день, около шести лет назад, когда он прилетел из отдыха в Турции, на который копил года три. В аэропорту он увидел красивую, худенькую девушку со светлыми распущенными волосами, завешанная вся сумками, и озирающаяся по сторонам. Она была как явление ангела для него. Но в то же время его что-то беспокоило при виде её. Наверное то, что она выглядела испуганной и тяжело дышала. Потом он увидел, как она начинает терять равновесие и падать – его это сильно удивило. Ещё его удивило, что рядом с ней стояло много людей (наших – русских), они тут-же шарахнулись от неё как от прокажённой.
- Идиоты! Какого хрена вы стоите? – кричал Сергей, пока бежал к Еве, на всех рядом с ней стоящих, как бригадир строительной бригады на своих строителей, – звоните в скорую, быстро!

***
Сидя на окне своей кухни и пуская дым в темноту осенней холодной ночи Сергей вновь и вновь прокручивал в голове тот проклятый вечер, четыре дня назад. А вчера он похоронил свою жену. Всё происходящее с момента, когда он увидел её белое лицо, внутренности его черепной коробки напоминали смешанное в миксере ядерное взрывоопасное дерьмо, которое грозилось взорваться в любой момент и заляпать всё вокруг. Сергею было тяжело в душе, в мыслях и физически… он не мог вынести этого горя. У него отобрали свет дня и теперь осталась лишь грязная осенняя ночь, такая сырая и влажная на вкус.
- С сердца всё началось, и сердцем всё кончилось, – глубоко меланхолично произнёс Сергей хриплым голосом, в ночную пустоту большого города, а потом продолжил уже мысленно, – видно Бог не мог допустить, что бы такое сердце, как у тебя Ева, могло долго функционировать. И я понимаю почему: твоё сердце любило… любило так сильно и мощно, что в это было трудно поверить. Твоё сердце любило меня, любило природу, мир, небо, душу, солнце – всё! И не было этому конца. У тебя Ева, в груди билось сердце настоящего Ангела. И не простого Ангела, а самого приближённого к Богу. А как же он мог допустить, что бы такая любовь доставалась простому смертному, как мне? Вот он и не допустил… вот и уничтожил… и ещё одно.
На этой грустно-апокалиптической мысли Сергей поднялся на ноги, и с трудом балансируя равновесие выпрямился прямо держась за раму окна.
Выкинув окурок, он повернулся лицом к окну, казалось бы – залезть обратно в кухню, но на самом деле он просто не хотел увидеть свою смерть. Он боялся. Он заплакал от смешанности страха и жалости к себе и Еве. Сергей любил Еву, так же сильно, как она его. Он не сможет жить без её любви, как и птица не сможет жить без неба и солнца, без крыльев…
- Сейчас бы крылья мне понадобились! – промелькнуло у Сергея в голове, в тот момент, когда он отпустил рамы окна и спиною отправился вниз. Так стремительно…
А оказывается не всё так, как в фильмах… – успел ещё подумать Сергей, потому что время падения ни на секунду не замедлилось, и песня Кипелова – “Я свободен” не звучала в его голове. Только ускоряющийся свист ветра в ушах, влажный и сырой до блевоты воздух в лёгких, и чёрное, холодное осеннее небо на его лице. Всё это длилось одно короткое, ужасное мгновение.
Когда Сергея встретила земля, а точнее асфальт своей непоколебимой жёсткостью и убийственностью, то сам он уже был мёртв и не смог почувствовать ужас боли от поломанных рёбер, позвоночника и всего остального. Не смог он увидеть и почувствовать как из его головы вытекает мозговая жидкость. Его сердце остановилось от переизбытка адреналина в крови ещё в полёте, хотя полёт был краток. Я думаю: это Бог забрал его сердце ещё тогда, когда Сергей не долетел до земли, ведь именно в момент полёта он был так близко к Богу, что мог его даже попросить, чтобы и его сердце забрали.

Перебейнос Виктор Павлович

forengeit777@yandex.ru

Ученики “Лесной школы”. Слева направо: Кузнецов Радик, 12 лет; Конорезов Жора, 13 лет; Землянов Костя (автор), 13 лет.

Святогорск – прекрасный город. А в одном из его уголков, по ул. Лесной, расположена общеобразовательная санаторная школа-интернат. Здесь учатся и отдыхают дети со всей Донецкой области. Общее количество учеников достигает 200, в то время как персонала около 90 человек.

В школе существует своя система самоуправления: в школьный парламент выбираются министры и президент, сроком на один учебный год. Они и их доверенные лица следят за порядком и соблюдением Школьного устава. В течение года, между классами проходит соревнование под названием «Лучший класс». Победители получают привилегии в следующем учебном году. Также в ней проходит активная пропаганда здорового образа жизни. Осенью и весной здесь проводятся Спартакиады. Школа богата на кружки и тренировочные группы. Например: танцевальный, биологический, шахматный кружки; секции футбола, тенниса и т.д.

Если принять во внимание, что в школе дважды в неделю проводятся развлекательные мероприятия и дискотеки, то теперь понятно, почему дети мало когда скучают.

Наверняка читатели захотят узнать, в каких условиях живут дети. Дело в том, что в 2007 г. была закончена реконструкция корпуса, на время замороженного в строительстве. Теперь в нём живут и учатся. Но директор и администрация не остановились на достигнутом: в нынешнем 2010 году состоится открытие нового учебного корпуса. В нём будут кабинеты, обустроенные по последнему слову техники. В зданиях, которые стоят на очереди к реконструкции, произведена замена старых окон на пластиковые.

Детям очень нравится жить и учиться в новых корпусах. Я взял интервью у одного из них, Кузнецова Радика, учащегося 7 класса:

- Скажите, Радик, Вам нравится в Вашей школе?
- Да, очень. Здесь есть чем себя занять. В кругу друзей особенно весело.
- Вам хотелось бы что-то добавить в Вашей школе?
- Да, конечно. Мы с друзьями мечтаем о бассейне, телевизоре в каждой комнате, новом футбольном поле и т.д.

Как вы видите, детям в школе нравится, а это главное.

Землянов Костя, 13 лет, “Лесная школа”, г. Святогорск

«Шо ж це за цены… шо за цены… хиба ж так можно…», шептал про себя дядько Панас, неторопливо пробираясь по базару через плотный ряд молодых, лузгающих семечки, шумных баб, земляков мужчин, загорелых на всех солнцах, дымящих махоркой цигарок. Одет дедушка был по зимнему времени в малахай, запёкшийся от времени на голове, телогрейку, не старую, на выход, ворот которой прикрывала линялая борода, в брюки военного цвета, галихве, от младшего сына, в отпуск приезжал после ранения, и в его же хромовые сапоги гармошкой. В сапогах гулять было не так уютно как в валенках, но и пофорсить хотелось. Дядько Панас был уже старый! Ну, каким бывает человек под семьдесят пять, далеко не простых, лет. Но как иногда бывает на Дону, как будто законсервирован, не меняясь с годами, был куда как крепким. Али помалкивал о болячках. Что проку о них разговоры заводить? Никакого проку. А морщины, как овраги по буеракам! Рельефные. Обточенные ветрами, да степным, беспамятным летним солнцем. Доведенные резцом последних лет до самого  красивого совершенства наружности, совершенно не портили облика. Всю неделю он не то, чтобы, томясь, ждал воскресного дня. Совсем нет, дел по дому и в его возрасте хватало, но торопил, уж очень нравилось деду пройтись по базару. Неторопясь осмотреть товар, прицениться для виду, да покритиковать, если что. Приглядываясь, да оценивая товар, и бурчал про цены это самое – «шо ж»…  Правду сказать, цены были самые нормальные. После последней реформы, когда его гробовые, одно слово, что гробовые, сказочным образом, вдруг, обрели  значимость. Когда его четыреста пятьдесят рублей, что лежали, почти не  меняясь как они с женой решили, что пора откладывать, уже лет двадцать, стали вдруг теми же четыреста пятьюдесятью, но только, о господи, как же так понять-то, стали другими. потяжелевшими рублями. Да на эти деньги можно человек пять похоронить! Вот это-то обстоятельство и пытался дядько Панас с соседями понять! И так выходило, что хоть помирай, чтобы проверить, так ли. Ну, как это так, что денег стало в десять раз больше. И ни с того ни с сего? Быть такого не может! К этому факту с соседями часто возвращались. Даже в сберкассу посылали – убедиться. Но правдивый ответ только увеличивал, сохранял сомнения! Жылы, жылы и вдруг богатеи – ворочался в ночи от такого не один дядько! Но как бы там ни было, а за грабли, например, просили всего червонец. Дэсятку – про себя думал дядько, сопоставляя с прежними деньгами. Но сопоставлять не получалось! Приходилось просто привыкать. Стоили, скажем, сто рублив, медленно тянул дядько, а сёдни, ещё  медленнее, чтобы уразуметь, дэсять…

А вот сроблэны гарно – прослужить могли, лит семь, а то и бильш! Зубья, у каких из ясеня, у других, как мастер решит, из бэрэзы, торчат на усадку над дужкой на добрый палец. «Ото, грамотная работа», решал Дядько Панас о граблях. Стоят на белых ручках по десятку, гуртом, прислонённые к забору. «Красота, а не товар!»

Базар – это такой человеческий театр взаимоотношений, где за неимением иного, жители находили удовольствие в самой толкотне, в спорах по части качества и цен, в возможности повидать хуторских знакомых, выспросить как да что дома, все ли здоровы, отелилась ли Машка, и что слышно. Ладно, что  надо товар продать! Это не основное! Всё на базаре важно и нужно. Ну а как дело доходит до товара, да его цены, которая неведомым образом всем становится понятной, как в газете прочитали, тут и начинается самое интересное! Куда интереснее  ему цену назвать, да поторговаться, поспорить, плюнуть в сердцах под ноги, да в возмущении уйти, но тут же вернуться с новыми доказательствами своей правоты. «Мало, шо вин каже тоби – червонец. «Тоби червонец – а ты свою цену! Да специально вполовину меньшую». Если удачно «оценить», так у торговца от возмущения и глаза на лоб, и малахай на затылок. Слово за слово – глядишь, и заспорили.

«Да як же за пятёрку? – горячится иная баба. Може за так отдать? Може тоби в дом снэсты?»

Старик не торопясь, с лёгким сердцем и иронией к торгующимся, которую, впрочем, старательно скрывал, проталкивался  по засыпанному лузгой и конскими катяшками, снегу, через кожухи и телогрейки к саням с выложенным товаром, и для удобства, переправив малахай на затылок, наклонялся. Выбирал, что бы такое оценить. Брал в руки, скажем, топор, вертел его привычный вес в руках, оценивая, как топорище прилаживается к разбитой за годы, ладони. Если ощущение было верным, брался разглядывать сам топор. Неторопливо прищурившись всматривался в тавро, тыльник, клин, и только после этого, если всё нравилось, приступал к лезвию. Толстенным, в полосах, как на конских копытах, ногтём большого пальца, стучал по лезвию,  вслушивался, поднеся лезвие к уху, тот ли тон. Так ли поёт.

«Топор, это ведь такой инструмент! У него ж  малиновый звон должон быть! А не так – цвирк и всэ!» – рассуждал дядько. «Звучный, острый, вернее тонкий и протяжный. Требует особой закалки. А если ещё и стекло царапает…»  Дядько  Панас носил во внутреннем кармане телогрейки, завёрнутый в тряпицу, осколок зеркала. Зеркало, царского времени, висело в доме. В деревянном богатом резном окладе глубокого коричневого цвета. Сверху полукруглое, по обе стороны шишечки. По дереву шёл узор из лепестков, розочки и листья на веточках. В войну, «хай ей грець», разбилось!

Дядько Панас потом часто эту неказистую историю, про то «як зэрколо разбылось», рассказывал. Так часто, что заучил наизусть. Но, вместе с тем, как-то так с годами сами по себе прибавлялись к рассказу новые детали, прибавилось и ощущение правды.

Чтобы как-то представить себе, где это происходило, совсем немного о городке! Носил он вполне осязаемое для любого перенёсшего голод революционного времени имя Калач! Вот так просто. Для России это был уже юг. Тополя пирамидами, терновые кусты, сады с вишнями, да яблонями, река Дон, в который впадала невеликая речка Толучеевка,  на берегах которой и покоился степенный, в белых мазанках городок. Тулучеевка, сказывали, с какого-то языка, переводилась, как полноводная и золотая. Но я так думаю, что золотом называли местные чернозёмы. Масло, а не земля. Не зря его немцы, не зная ещё, чем война закончится, совсем, как руду эшелонами гнали на фатерлянд.   А вот когда немцев побили, тот чернозём так на неметчине и остался – хай пользуются! Город, окружённый высокой меловой горой,  война не обошла. Немцев, правда, кроме опленённых, не видели. Да и тех, не задерживаясь, везли подальше от фронта. Как война началась, сильно поубавилось молодых мужиков и детей постарше. А вот раненых, как на Волге, да в Сталинграде началось, в сорок втором,  везли, да устраивали по дворам, хатам. Госпиталя уж не сразу появились. А ночами перемещались войска, шли танки с самоходками. Ночью среди собак такой переполох устраивали, уши затыкай! До нервного озноба! В будку заскочит – так будка же трясётся. Крыши тряслись. Дядько Панас не знал такого оборота как «дыхание войны», а само дыхание и бабы, и оставшиеся малые дети, и редкие пожилые старики испытывали. И трудом непомерным и голодом, и тем самым – всё для фронта. А когда ни весть видкиля прилетела первая бомба и тупо ахнула около пруда, оглушив почти всю рыбу, и разнесла сарай гончара Василя, сбежались смотреть на яму-воронку, и удивлялись, как так получилось в один миг и «отака яма»! Дети затеялись собирать осколки Василёвских кринок. А тут заметили, что вода забелела. Не сразу сообразили, что это рыбьи брюшка. Председатель, от молодец, тогда правильно распорядился! «Берить соби по хатам по паре кило. Так! Остальное раненым.» Так и сделали! Хлопцы до темна выгребали да носили рыбу в возы! Да вечером по-над дворами разлетался запах жареной на подсолнечном масле рыбы.

Да, про зеркало-то! Бомбы эти окаянные редко, но ещё прилетали. И с самолётов падали, и так, непонятно откуда. Да, опять же, и падали куда ни попадя… И одна как раз и направлялась, видать, к дому Панаса. Только они всей семьёй выбрались из своего дворового бомбоубежища. Только дядька Панас в горницу вошёл сыну письмо дописывать. Мать у печи – топить пора, Лидка с детьми во дворе. Только он взял ученическую ручку, только почистил перо об валенок. На щербатый нос опустил круглые коричневые очки, торкнул пером в керамическую, с голубыми по верху и низу полосками, чернильницу, как за окном и жахнуло. Как будто это дядько своим пером что-то такое в чернильце нажал! Жинка от печки вскрикнула. Тут же и дом как будто подпрыгнул, отчего и слетело на пол зеркало! Верёвка не выдержала. Дядько Панас ничего не понимая, и всё ещё думая, что это его перо такой переполох устроило, по над очками рассматривал в осколках отражённое убранство комнаты и начинал пугаться, потому как разбитое зеркало к смерти! Так вот, рассказывая про зеркало и бомбу, дядько так к этой истории  прибавлял, что только слушай! И не то, чтобы привирал, скорее детализировал. И откуда только словечко прихватил.

На самом же деле по улице с интервалом шли танки. Бомба, видать не крупная, саданула в край дороги с той стороны танка и его этак с пути сбила, или танкист рычаг дёрнул,  когда свист услышал, этого никто не знает, но только танк этот задком слегка стебанул по стене, на которой между низкими оконцами и висело это самое старинное, от помещика, зеркало!

Танку-то хоть бы что, взревел двигателем, только его и видели, а вот зеркало разбилось. Раму дядько Панас сложил, наладил. до поры положив его в каморю – по-местному сарай! Осколок, самый большой, приспособил под бритьё, а маленький вот с собой носил, топоры проверять! Достанет его из кармана, проведёт им по концу лезвия и смотрит. Если след, тонкая полоска, остался, то хорошо. Крепкой топорик, правильной закалки! Похвалит продавца, если нет, молча положит да добавит: «глина, а не топор, бабам хворост та буряки рубить!»

А дом и окна целыми оказались. Танк цей и от осколков спас. А вот зеркало… Ну да уж что уж. Война! Воронку часом позже и засыпали, и дядько Панас тоже с соседями лопатой махал, да ногами утаптывал.

На базаре легко и морозно пахло свежим сеном. А ещё таким, особой утренней тонкости, зимним воздухом, не надышаться. Пахло лошадьми, да лошадиными, жирно блестящими катяшками, которые валенками да сапогами по неосторожности, втаптывали в снег. Возы стояли и по центру площади, да по краям у заборов. Лошади были разной масти и ухоженности, с чёлкам на влажные глаза, иногда в новой сбруе. В накинутых от холода попонах, они  жевали сено, кивали, с чем-то соглашаясь, головами, перетаптывались и пуская в морозный воздух две струи пара из ноздрей, вкусно фыркали! Проход между возами получался метра два, а то и три, а всё одно весь был забит румяными да загорелыми сельчанами. На одних возах стояли, огромные, не в обхват закутанные от холода в сено, бочки с квашеной капустой да помидорами и огурцами. На других возах лежали и стояли мешки с разными крупами, караваями макухи, сушёных яблок, груш да вишен. На заборе висели ковры, самотканые дорожки, валенки, редкие бурки с кожаными носами и блестящими каблуками, рядками стояли калоши для валенок, редкие боты, связками серели и чернели варежки, и носки из шерсти собственных козлов. Прекрасные с ажурным плетением белые и серые пуховые платки, около которых толкались женщины время от времени опростоволосиваясь,  накидывая на голову сложенный треугольником платок, прижимали его к румяным щекам, хорошо ли. Торговались про цену. «Теж вин дорогий буде, подишевче б. Я б взяла, а так… Скильки кажешь?»

Торговка называла цену.  «Во во. Я ж кажу дорого! Сбавила бы.», – не унималась румяная баба. «Ну, як же ж я сбавлю? А сама як? Вязала, вязала и шо ж, за так отдавать? Та берить» – уговаривала румяную бабу торговка -  «йому ж сносу не буде, я ось оцей, показывает на свой, повязанный по самые брови чёмно-серый платок, вже десятой год носю, берить, спасибо казать будэтэ», уверяла тётка продавщица. Заводился вокруг платка разговор. За сено, покосы, козлов да овец, да про веретёна, да на хлеб перепрыгивал разговор, а там за дитэй да внуков.

И шумел базар, разговаривал, торговался, пробовал на язык, одевал на ноги, или, отвернувшись, да расстегнув пальто или лёгкий полушубок, прикладывали на нужное место, отдававшие  голубым, ворсистые панталоны! «Берить, задница вся как есть, в тепле будет! Гарьни штаны, берить»… Тут же плотницкий инструмент, корыта, вёдра. Только и слышно – «А цей скильки, а цей?» Проходили, бывало по кругу, всех продавщиц с шалями  платками, а покупать возвращались к первой торговке. По ощущениям на щеке от первого платка.

Обособленно блестели металлическими боками  вёдра. Косы, тяпки, лопаты и канистры, иногда немецкие. Примусы блестели бронзовыми боками. На иных возах спали поближе к лошади, на возу скрутившись в калачик, собачонки. В городке в особом  месте торговали сизым переливчатым керосином, который из мерных масляно блестевших литровых жестяных кружек, продавец через воронку быстро и уверенно наливал в разномастные бетоны тёток и мужиков! Керосин пах остро, но по-домашнему, это и примус и лампа, и еда и свет!

Чего только не привозили на продажу. Домашней выделки, разноцветные дорожки для хат, валенки,  барашек и овец, свиней, шапки ушанки, телогрейки и овчинные полушубки. Вилы, точильные камни, цепи, ременную упряжь, безмены. Пилы двуручные, редкие напильники, чем лопаты затачивать, тяпки и разные ножи по хозяйству.

Дядько Панас можно сказать отдыхал на базаре. Занимаясь своими старческими трудами по дому, да двору, ждал воскресенья – ныдили, как его называли в городке, чтобы иметь полное законное право подержать в руках любую вещь. По возрасту ему уже мало было погодков из знакомых, к кому можно, как бывало в гости по делу, или так зайти, обсудить новости та радио. Помоложе были, кто с войны, кто переселенцы, с кем можно было даже за весну и разлив реки Толучеевка поговорить. Докудова половодье дойдёт, поспорить! За прошлый и будущий урожай! За цены на хлеб. И оценить по достоинству ежегодное уменьшение цен на товары! «Оно и то ж, горячился дядько Панас, на копейку, подымал он вверх палец крючком, на копейку дополнял, усиливал он свою мысль этим самым пальцем, а сложить по стране… як не кажи, вот тебе и коробка серников.» Серников произносилось с ударением на е! «А хлиб? А керосин?» – не столько кипятился, сколько убеждал себя дядько Панас в справедливости Сталинских копеек. И тут замечал у встречного друга сына, Миколы, валенки с новыми задниками. «Ты дывись, Микола, як гарно-то пидшив!» А и в правду из новых блестящих перламутром галош выглядывали свежие заплаты обшитых валенок. Сосед этак выставлял новый валенок и, хвалясь, покачивал им. «Мисяц ждав! Я ж и так и этак, и могарыч, а всё нияк. Думав, шо и зима пройдэ. А тут кум и нэсэ! Наливай кажэ. Ну я сильця, яичок, и обмыли! А  гарно як у них!»

«Да, добре пидшил, добре. Теж кум жив?» «Та жив, отвечал Микола. Шож ему зробится! Самогонка пока идэ, не помрэ.» «Чув, шо на машину сив», допытывал дядько Панас у Миколы. «Та, Юрко руку ж сломав, объяснял Николай. Так шо ни зувсим, временно. Но жду. Обещали тим годом автопарку добавить… Жду. Ну а вы, дядько як?» «А шо я! Сынку жалко… Дядько как только натыкался памятью на не вернувшегося ещё с войны сына Васыля,  невольно пускал слезу. Вытирал её костяшкой согнутого пальца. Так  воно ж и война… «И нияких известий?» – с участием спрашивал Микола.  Та шукають мабуть. Не иголка. В Пидгирной у Клавдии, мужа не сшукалы, но бумагу принесла почтальонша – так и так, смертью храбрых. Документ!»

На базаре у кого-то вырвалась из рук купленная курица. Да как закудахчет. Замоталась, поднимая себя от ужаса крыльями над санями, туда-сюда от страха, метнулась по подногами. Люди её ловить. Собачонки спросонья взвились, заголосили. Крики раздаются – ловить, ловить, а тут и курица с переляку клювом уткнулась на возу между чувалами и замерла – спряталась, берить, не хочу. Свинки, пока их с воза из ящика достают, визжат так истошно, что сердце заходится.  Глазки у них хитрые, пятачки чистые, хвост крючком – одним словом бесенятки.

Шумел базар, шумел. Шевелился, здоровался, снимал шапку, спорил. Церковный колокол одиноко и вдруг встрепенулся, загудел не сильным боем, бом, бом, бом-бом-бом, побыстрее, опять бом, бом! Кто перекрестился, кто искоса, руки заняты, взглядом отметил… А рядом с колокольней проплывало чистое пушистое, подсвеченное облако. Незаметно и светает. Дядько Панас посмотрел на колокольню и подумал – совсем как в детстве… Почуялся запах свежего чёрного хлеба… Уже какой раз так. Пахнет ржаной корочкой, и всё тут! Не торопясь, раскланиваясь со встречными,  вернулся до дому и присел на лавку в палисаднике, дух перевести. А в кармане телогрейки кулёчек лежал с конхфетами для самого младшего Лидкиного, Санька. «Лидка-то так и не забывает Васька.  Убивается. Виду не подаёт» – думал, жалея толи невестку, толи вдову, Дядько Панас. «Ночами ажно воет». Мысли потекли как-то замедленно. Незнакомо. Вытащил кулёчек. Развернул. И в этот момент как будто кто-то ситцевую белую занавеску на окно жизни натянул. В глазах затуманилось. Немного так в сторону потянуло голову. Что за беда, подумал дядько, не осознавая ещё этой беды. И вдруг ему  толи почудилось, толи как в кино, но увидел себя совсем маленьким мальчиком! Как он в пуржистую зимнюю пору выбежал в засыпанный сугробами двор, и в мерцающем свете из окна, широко открытыми глазами смотрел на заиндевевшую, всю в сосульках, с огромными глазами и ресницами, морду быка, впряжённого в сани-розвальни, из которых вылез такой же заиндевелый, в овчинном тулупе и валенках дедушка, и поправив малахай, весело посмотрел на Панасика. Радостно кивнул ему, сказал: «Во як», и что-то потащил из саней. «Держи, Панасик», и дедушка протянул мальчику деревянные белой берёзы, настоящие детские санки.

Дядька Панас, как будто кто-то вытащил из него самый главный стержень, слегка осел. Одна, красная как кровь, конфета выкатилась из кулька и упала на утоптанный снег между валенок. К ней тут же, кося на дядьку Панаса хитрым глазом, подскочил серый, растопыренный перьями, воробушек, потыркал в конфетку клювиком, не то –  и шмыгнул за угол дома.

Во дворе  тотчас безнадёжно заголосила,  завыла Жучка, которую совсем кутьком подобрал дядько Панас.  Удивлённый женский голос обозвался: Ты что, Жучка?

Шёл 19.. год. Когда дядько Панаса хоронили, бабы так наревелись.

Москва – Калач

3 апреля – 11 мая – 25 сентября 2009 года

Александр Зиновьев.

(Скачать полную версию: 1-я серия, 2-я серия)

ЛИТЕРАТУРНЫЙ  СЦЕНАРИЙ

“ЯШИН”

ПЕРВАЯ   СЕРИЯ

“Молодёжь должна знать прошлое. Мы, старшее поколение, обязаны отряхнуть от пыли  до времени  поставленные на музейные полки старые, но не  заржавевшие регалии. Аромат прошлого должен и сегодня кружить голову молодёжи. Факел должен передаваться из рук в руки!

Легенда русского футбола – Константин Бесков

Сцена первая - 1980 год, 15 июня. Сборная СССР выиграла 2:1 у сборной Бразилии в Рио-де-Жанейро. В воротах стоял Ренат Дасаев. Яшин слушает репортаж, архив или восстановить, и вспоминает свою жизнь.  1941 год. Середина апреля. В кадре у окна  высокий, узнаваемый человек смотрит в окно, где внизу, на огороженной, с сеткой по верху, площадке пацаны гоняют мяч…

Голос за кадром – Насколько детские годы, даже наши, довоенные и военные, обездоленные ею, видятся  мне лучше, чем годы взрослой жизни.  Мне часто снится  наш дом и двор, где мы гоняли похожий на футбольный, мяч. Наши  дровяные сараи.  Голубятня -  наша с отцом голубятня.  Место, где собирались и обсуждали всё на свете не только пацаны, но и взрослые. Наши отцы, старшие братья, дядья.  Снится, как я маленький сижу за столом и готовлю уроки.  Снятся совсем молодые дядя Коля, тётя Катя, ещё дядя Юра и тётя Лиза,   мои двоюродные братья и сёстры.  В три семьи жили и ничего. Детей сколько в семьях было. Было с кем играть. Да… играть. Играть в самую лучшую игру – футбол.  Дворовый наш футбол на Миллионной улице…, в городе Москве, в Сокольниках.

…

Меняется время и меняется цвет на Ч/Б. Апрель 1941 года. Кухня Яшиных. Из репродуктора последние новости сменяются знаменитой музыкой футбольного марша, а ребята, бегавшие только что по сегодняшнему московскому дворику,  оказываются в довоенном дворе и продолжают азартно гонять потрёпанный мяч.

Так, или иначе, начинается первая серия кинофильма ЯШИН.

Сцена вторая - Идёт игра. Ребята самозабвенно гоняют мяч  – “Колька, пас”, “Серёга, сзади”.  Звуки микшируются.  Голос за кадром рассказывает о ребятах, играющих на вытоптанной площадке довоенного московского двора.  Сцену развернуть.

Голос – Всегда сговаривались. Чаще капитанами были одни и те же ребята.  Играли шесть на шесть, три на три, сколько придёт ребят, столько и играли, или, если игрок сильный,  ждал пару, если так себе, малышня, то брали в команду просто играть. Это все мои друзья по нашему и соседним дворам, по детству.  Колька, крепкий и ловкий мальчишка, (стоп кадр) капитан в одной команде. У него в  нападении  Витька, из восьмой квартиры (стоп кадр). Серёжка – неторопливый, спокойный, но быстрый мальчик (стоп кадр). Серёжка из соседнего двора – пятиклассник, ходит на кружок “Умелые руки”, стоял в воротах (стоп кадр).  Пашка рыжий, – худенький, с выразительными глазами, и бесстрашный мальчишка из четвёртой. У него мама болеет, и он за ней ухаживает (стоп кадр). Всегда с авоськой, и в любой момент готов убежать. Шестым был Андрей Андреевич, – Андрэ, хохмач и подкольщик. Играл, где хотел (стоп кадр). Лёхе, капитану другой команды,  ловкому в обводке и справедливому (стоп кадр), никогда не жухал при спорных мячах, достались девятилетний Сашка, в ножики лучше всех играет (стоп кадр). Славка из шестой квартиры – его отец недавно помог  милиции бандита поймать (стоп кадр). Увидел в трамвае, как он лезет в карман, и как сцапает. В нападении Боцман – Сева, ему отец, демобилизовавшись, подарил тельняшку (Стоп кадр). Она ему была велика, поистрепалась, но он в ней ходил не снимая. Танька – в смысле Саша, невысокий, совершенно неуловимый в игре, и добрый мальчик по имени… (стоп кадр). Саша любил до всего докопаться и, доказывая, волновался, и у него получалось вместо “так”, как-то “таньк”. “Таньк я же и говорю, что мяч не задел за локоть”. Танька ещё здорово рассказывал. Прочитает что-нибудь и вечером в сарае на дровах прибавит. Мы так к его “имени” привыкли, что когда у нас во дворе появилась девочка и назвалась Таней (стоп кадр),  мы некоторое время раздумывали – как это так! Потом Боцман обнял за плечи Сашку и, слегка подтолкнув его к девочке, отчего Саша смутился и заупирался, и сказал:

Боцман – А у нас уже есть Танька! (Развернуть действие)

Голос – Танька прямо зарделся. Но девочка, видно нашему Таньке понравилась. Открытое такое лицо с внимательными глазами и спускающимися на плечи двумя толстыми косами. Они подружились, и вечерами она приходила в наш сарай послушать Таньку. Даже играла с нами в футбол.  Одно время мы её берегли. Но когда после столкновения с нею от неё отлетел больше её почти на голову Витька – как-то забыли об этом, и её коленки тоже стали все в ссадинах. Училась настоящая Танька, как и наш, в пятом классе.

Шестым у Лёхи был сын сапожника Сенька – у него у первого появились настоящие бутсы – отец сшил, -  как же мы завидовали! (стоп кадр) Даже по очереди пробовали в них играть, удивляясь иным ощущениям и следам, оставленным шипами на земле.

Ещё на нашей улице жила сумасшедшая. Ходила она, непонятно кем ведомая, по нашим улицам и дворам. Мы её звали Проня. Была она худа, остроноса,  носила кучу юбок, невероятные шарфы и театральные боты,  ярко и грубо красила губы и глаза. Я один раз увидел её настоящие глаза, и с тех пор мне казалось, что она притворяется – настолько в них было много боли. Нам она рассказывала много интересного. Откуда она узнавала всё обо всём – совершенно непонятно. Слушать её было иногда страшно, особенно маленьким.  В первой сцене похожая на неё дама – Яшин вспомнил её – постояла у края площадки, да и пошла себе. Затем, в течение фильма, она будет проходить то по улице, то по двору, то в других странах… Иногда останавливаться и что-то говорить.  Мы не боялись её блаженства. А молодые мамы даже считали полезным, если она погладит по головке их малыша. Руки у неё были чистыми. Говорила она быстро, и редкие слова  были понятны. “Настежь надо жить!”, “Морковка  для кроликов и для глаз полезна”, “Пути не будет, эх, пути не будет”.

Сцена третья – (Развернуть)

Голос -  Ворота были почти настоящие. Вкопали их давно, лет пять назад. В первый почти летний, солнечный, теплый день во двор вышел мой отец, Иван Петрович, с соседом Юргенсоном (пауза – сорвалось с языка), дядей Юрой, прозванным так за выдающийся нос, и откуда-то принесли длинные тонкие жерди. Их тут же окружили ребята, и работа закипела. Размер ворот, вышагивание по размеру поля, вычерчивание палкой размеров, выбор места и т.д.   Ненавязчивая панорама двора. Две мамы с колясками. У одной на коленях ребёнок. Кто-то несёт дрова в дом. Мальчик бежит и крючком гонит перед собой колесо [покажу как]. Дворник с метлой стоит, разговаривает с жильцом. И т.д. Дворы нашего детства в те времена были насыщены жизнью. Например, по осени всем двором могли капусту шинковать. Сушилось или проветривалось бельё, подушки, одеяла.

Сцена четвёртая (Развернуть)

Голос – По сговору я играл за Лёху. С виду я был неуклюжий. Выше всех. Но это только с виду (стоп кадр). …  Наша большая семья жила на первом этаже кирпичного дома. Из окон,  выходящих на двор, было видно, кто из ребят уже вышел во двор и поджидает друзей, а из окон, выходящих на улицу, по которой звенели тёмно-красные трамваи, было интересно смотреть за всем на свете. На рельсы под трамваи было здорово подкладывать пистоны от пистолей или спичечные головки.  Только, всё же, пистонов было жалко. Чтобы было интереснее, надо разрезать четыре ленты – столько же стоило  мороженое, быстро разложить их на рельсы, и затихарится за кустами у дома. Трамвай наезжает на пистоны и звучит настоящая пулемётная очередь. Из-под колёс выстреливают огоньки и дымки. Вагоновожатый тормозит, выбегает …

Вагоновожатый – Вот бисовы диты…, тико попадиться!

Но за всё детство мы ни разу не попались под горячую руку вагоновожатого.

Сцена пятая – Развернуть. Добавить.

Голос – Отец  главный на двухэтажной голубятне, стоявшей в углу нашего деревянного забора. Монахи, турмана, белые, коричневые, черно-чистые… (породы). Их воркование ухаживания, их круги высоко, высоко   смотрели, восторгаясь, всем двором. Особенно вечером, когда заходящее солнце освещало в полёте их порозовевшие тельца. Поили их изо рта, ощущая губами их клювики. Приносили с собой семечки. Голуби шумно налетали, толкаясь, на ладонь и, щекоча клювам и лапками, выклёвывали их. Переманивания голубей из других голубятен (Развернуть в сцену). Одна сторона голубятни соседствовала с двором богатого купца Васильева. Оттуда всё ещё пахло  сеном и навозом, особенно после дождя. Там ещё валялись старые колёса у кузни. Высохшие сани. Иногда нам удавалось найти во дворе старую монету или что-то из старинных вещей. (Додумать) На заборе было клёво сидеть и смотреть, как ребята играют в пристеночек, растягивая пальцы между битой и пятаком. Или наблюдать, как кто-нибудь, несёт из сарая дрова, или просто сидеть и смотреть за тем, что происходит. А однажды кто-то из ребят услышал за забором незнакомые звуки. Запрыгнул на него и тут же нас позвал. Когда я поднялся, то увидел жуткую картину. Дрались несколько мужчин. Один из них был забинтован – вся голова. И из-под повязки выступала кровь. Двое дрались цепями. Всё происходило молча, и поэтому, было слышно, как свистели в воздухе сами цепи и глухо врезались в тела. Буквально через пару минут, когда один из них уже не встал, они  молча драпанули.  Сараи шли по периметру двора, вместо забора. Колькин (фамилия Костин) сарай был наш. Там и покурить втихаря удавалось, и слушали рассказы Таньки, или так, поболтать обо всём. ( Освежить чем зачитывались, и … развернуть сцену.)

Сцена шестая –

Голос – Играли до тех пор, пока было видно мяч. Обьявляли последний гол и после него расходились. А забивали их несчётно. Счёт 14 на 16 был совершенно нормальным.

Мама (Александра Петровна) – А вот и сынуля вернулся. Слышишь, отец, Лёвушка вернулся. И кто кого? Обычная для того времени квартира. Комоды. Шкафы. Круглый стол. Фотографии в рамках. Дорожки на полу. Этажерка. На ней патефон. Ниже, на полках немного книг. Газета. На кухне газовая плита. Столы, полки, ходики, занавески. Цветы.  Ванная – те годы газовый нагреватель. Мочалки и т.п. На стене круглый репродуктор. [ В первом кадре именно из него транслировались новости.] Из него льётся музыка. Отец читает газету. Видно Известия и фото.

Лев – Мам, пап, так здорово играли. Если бы не темнота, мы бы обыграли. Снимает обувь и бежит на кухню к крану. Мама его останавливает.

Мама – Что это у тебя? (Смотрит на щеку, приподняв за подбородок голову.)

Лева – Погоди, дай попить. (Припадает к бронзовому кранику над полукруглой чугунной эмалированной раковиной рукомойника и жадно пьёт) Зацепило слегка. ( Эта фраза “Зацепило слегка” останется на всю жизнь).

На кухню выходит Екатерина, жена дяди Юры, брата Ивана Петровича. Что-то ищет в столе.

Катерина – Куда делся – не пойму.

Мама – Чего потеряла? Присела рядом и что-то шепнула на ухо. Обе прыснули смехом.

Катерина – Вспомнила. Я его в кладовке в мешке оставила. Как взвешивала, так и… (Показывает, как безменом что-то взвешивала.)

Папа - Опустил на колени газету “Известия” (выбрать такую, чтобы привязать по времени. Что-нибудь о том, как мы дружим с Германией – смотрит на сына). Не лопни, футболист. Уроки то выучил? А то конец года, стыдно, если что…

Лев – На завтра стихотворение осталось. Что-то там про весну и соловья. Пап, давай, кто быстрее выучит.

Папа – Я своё отучил. Ты вот всё гоняешь, а надо бы и почитать и матери чего помочь.

Лева – Так я помогаю. Мам, ну чего он. Скажи, что я помогаю.

Мама – Ещё как… только надо что, его только и видели. Вы хотя бы говорили, куда пропадаете. Только что здесь были, хвать – двор пуст.

Лев – Это мы на Яузу бегали. Смотрели, как вода прибывает. Пап, на ночь стихотворение проверишь?

Папа - С выражением?

Лев – С выражением!

Мама – Садись, поешь. Руки хорошо вымыл?

Лев – Спасибо. Ест кашу с подливкой… Рядом сидит младший брат Борька и что-то мастерит.

Боря – Пап, а я видел, как Лёвка сильно гол забил. Как саданёт. Пашка даже не шелохнулся.

Папа – Правда, что ли?

Боря – Ещё какая, правда. Льва надо в сборную поставить. В самую главную. Чтобы в Англию поехал и всех там обыграл.

Папа – А что, можно и в Англию. Школу вот закончишь. Стихотворение выучишь. Ботинки отремонтируем и на пароход. Поел? Давай зубы почисти и за стих. Борька, давай за братом. И чтобы не халтурил.

Папа – Саш, а что, вырастет, смотришь, и в правду в Англию поедет.

Мама - Сиди. Поедет. Так его там и ждут. Да и чего в этой Англии интересного. Капиталист, он и есть капиталист. Это не про нас. Ботинок не напасёшся – а ты Англия. Скоро в школу не в чем будет идти. А к следующему ещё вытянется, опять покупать или перешивать. Хорошо не привередничает.

Голос -  “На ночь надо было выучить стихотворение. Если его прочитать десять раз, то утром, пока чистишь порошком зубы, стихотворение вспоминается само собой”.

М. Михайлов – Весна. Сцена в ванной.  Лева, не торопясь,  останавливаясь, чистит зубы и, заглядывая в книгу, лежащую на табуретке, про себя повторяет стих. Тянется это долго. Борис висит животом на краю ванной и балуется с водой.

Лев – Всё! Готово! Борька, принимай вахту.

Сцена седьмая –

Голос – Скоро конец учебного года. Утром со всех дворов выходят люди, взрослые и детвора, и идут кто на работу, кто в школу.  Трамвай проехал, увешанный людьми. Лошадь с поклажей  топает по брусчатке копытами. Мамы отводят малышню в детсад и тоже спешат на работу. Идёт в школу и наш двор. Гоним жестяную банку. Пасуем, друг другу и по дороге попадем ею в подворотни. Наконец банка, ловко поддетая Лёхой,  улетает за забор. Матери устали ругать нас за разбитые носы у ботинок: (Копируем мамину интонацию) “Да сколько же можно, на что я тебе новые куплю! В чём в театр пойдёшь?” И вправду, как ни стараешься, а ботинок не уберечь. Сколько ваксой не мажь, новые не получаются. Танька идёт с Таней, несёт в одной руке два портфеля, другой размахивает и что-то объясняет.

Скоро Первое мая. Праздник. А там лето, каникулы. Последние дни учёбы. В школе подготовка к первенству школы по футболу и последнему звонку для старшеклассников.  В большую перемену успеваем погонять мяч и мокрые, всклокоченные,  садимся за чёрные парты с фаянсовыми чернильницами в углублениях парт.

Иван Исаевич – Успокоились – произносит наш любимый Иван Исаевич, он проходит по проходу между партами, дожидаясь, пока мы угомонимся, кому хохол пригладит, кого повернёт лицом к доске. Одеты мы просто, кто, в чём и в пионерских галстуках – продолжаем набираться ума- разума. Хотелось бы верить, что стихотворение, которое вы, надеюсь, выучили, не станет для вас последним в вашей жизни. Что вам иногда в перерыве между… футбольными таймами захочется заглянуть в томик Пушкина или Шекспира – “Да охранят нас ангелы господни! – Блаженный, ты или проклятый дух, Овеян небом, иль гиеной дышишь, Злых или добрых умыслов исполнен, – Твой образ так загадочен, что я к тебе взываю: Гамлет, повелитель…” (пауза)  Нашей стране, да и не только нашей, очень нужны образованные девушки и юноши, а без поэзии, дети мои, никак не стать образованным. Вот ещё слушайте:  “Мой первый друг, мой друг бесценный! И я судьбу благословил, Когда мой двор уединенный, печальным снегом занесенный, Твой колокольчик огласил. Молю святое провиденье: Да голос мой душе твоей Дарует тоже утешенье, Да озарит он заточенье Лучом лицейских ясных дней!” – У Александра Сергеевича Пушкина был в юности друг Иван Пущин, это, когда они учились в лицее. Лицей как наша школа, только лицеисты и учились и жили там же. И дружили они примерно так, как ваши товарищи Яшин и Кацюба.  Ученик Кацюба (голос Ивана Исаевича возвысился до театрального), как вы считаете, вы бы написали Льву Яшину, приехавшему навестить  и тем порадовать вас, стихотворение?” Кацюба встаёт и тихо произносит

Кацюба - Не знаю…

Иван Исаевич – Садитесь, Кацюба. Спасибо за честность. Так вот…, конечно же, не каждому из вас по зубам написать стихотворение, даже мне. Я не умею сочинять стихи. Но люблю их читать и этому учу вас. Кто готов прочитать заданный стих? … Яшин, прошу”.

Лёва возвышается над партой и максимально старательно читает:

Лев -  “Говорят, весна пришла,

Ярки дни и ночь тепла;
Луг зелёный весь в цветах,
Соловьи поют в лесах.
Я хожу среди лугов -
Я ищу твоих следов;
В чаще слушаю лесной,
Не раздастся ль голос твой.
Где ж весна и где цветы?
Их срывать не ходишь ты.
Где  же песня соловья?
Не слышна мне речь твоя…
Не пришла ещё весна.
День угрюм, ночь холодна.
Поле инеи куют,
Птицы плачут, не поют”.

Лев – Всё, Иван Исаевич. ( Яшин дочитал и остался стоять, потому что Иван Исаевич в это время стоял у окна и смотрел на улицу.)

Иван Исаевич – Слышу, слышу, Лев Иванович. Вот имя у тебя Лев. А прочитал… как козлёнок. Садись. Давайте вместе. Достаньте тексты, кто не выучил. Слушайте меня и пробуйте со мною…

Говорят, весна пришла, Ярки дни и ночь тепла; Луг зелёный весь в цветах, Соловьи поют в лесах. Я хожу среди лугов – Я ищу твоих следов; В чаще слушаю лесной, Не раздастся голос твой. (Пауза) Где ж весна и где цветы? Их срывать не ходишь ты. Где же песня соловья? Не слышна мне речь твоя… Не пришла ещё весна. День угрюм, ночь холодна. Поле инеи куют, Птицы плачут, не поют”.  Иван Исаевич закончил читать с поднятой вверх рукой, подчёркивая горечь сказанного. (Дети после паузы между темами затихли, как сговорились…)

Сейчас, какой год? Школьники достаточно дружно:  “СОРОК ПЕРВЫЙ”. “ А Михайлов написал это стихотворение в 1862 году! Вероятно, весною. Было ему тогда тридцать три года. Вам будет по тридцать три в 1962 году! Ровно через сто лет после Михаила Михайлова. Как вы думаете, кто ни будь из вас, напишет подобное?

Света Михайлова – Иван Исаевич, а вот Катя Русакова в классной стенгазете, – кивнула на стену, где висит газета с цифрой 41, цифра 41 написана крупно. Лист стенгазеты был один. А на него, в прорези, вставлялись новые материалы – какие стихи хорошие пишет. Вот она и пусть за нас напишет в 1962 году.

Сцена восьмая –

Голос -  Когда на улице тепло и деревья распустили лист, когда цветёт черёмуха, так тянет на улицу, что усидеть за партой нет никакой возможности. А сегодня ещё и первая игра. Мы играем с четвёртым “В” классом (уточнение необходимо). Должны бы выиграть, но…

В коридоре, где висит доска со всеми школьными объявлениями, вывешивается таблица игр. Ребята уже всю её изучили. Вся школа заражена футболом. Директор и педагоги приготовили вымпелы, подарки победителям.

На стадионе все команды, одетые как почти взрослые футболисты, футболки, длинные трусы, гетры и разные тапочки, выстроились в две линейки. Классные педагоги стоят во главе своих команд.

Директор -  Товарищи футболисты, очередное первенство школы по футболу объявляю открытым! Флаг поднять!

Двое школьников, из младших и из старших классов, под горн и барабан подняли вверх спортивный флаг школы. Все смотрят на это действие.

Нашей стране  нужны здоровые люди. Враг не дремлет. Врагу лучше, чтобы мы были больные и не могли защищать Родину. Но здоровые люди необходимы в армию и в военно-морской флот, на самолёты. Сталь варить, пахать землю – везде нужны здоровые и сильные люди. Люди   образованные. Вы только начали этот путь. Вы вырастете здоровыми и необходимыми стране людьми.  Я рад, что в нашей школе почти все занимаются спортом, что вы здоровые.  Я рад, что, в основном, все вы хорошо и отлично учитесь. И я уверен, что если враг нападёт на нашу страну, мы не дрогнем. Мы, как Александр Невский, как Суворов, как Кутузов погоним всех с нашей земли… Товарищ Сталин очень вас любит и надеется на вас.  И мы оправдаем его надежды! (Немного успокоился после патетики) А теперь мы будем болеть за вас. Обращается к учителю физкультуры  Прошу, Валерий Михайлович.

Валерий Михайлович – Школа, равняйсь! Смирно! Четвёртый “А” и четвёртый “В” на месте, остальные направо! Шагом марш. ( Под очень одинокий  барабанный ритм ученики уходят с поля)

Голос -  Судья – учитель физкультуры, Валерий Михайлович, подобрал маленькую палочку и, подозвав капитанов команд, разыграл, кому начинать и кому какие ворота достались. Когда команды разошлись по полю, физрук свистнул, и игра началась. На первой же минуте в ворота 4”А” влетел мяч. Выбегая на мяч, я  обидно споткнулся о кочку и растянулся на земле. Мяч очень даже просто мимо меня закатился в ворота. Что было! Я чуть со стыда не сгорел. Такой мяч пропустить. И как! Совершенно позорно… Но в  школе оставили…, доучиваться.

……….

Скачать полную версию: 1-я серия, 2-я серия

    Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть. Сашку трясло, и он в тумане сознания про себя чеканил Маяковского. Маяковского Сашка любил за его мужское мужество и стихи. Клацало всё, что может в человеке клацать.
    - Вот здесь и здесь, показал пальцем место в бланке начальник партии Игорь Седов, молодой, бородатый симпатяга, распишись, и не тяни. Буровая уже вчера там должна была быть.
    - Так она вчера уже и есть – подытожил Сашка Игореву просьбу. Считай уже там.
    Как-то так получилось, что буровую на базе ГАЗ 66, некому было перегнать. А из Мандрикова уже ругались вовсю – срываете, срываете… И Игорь решил на это дело поставить своего универсала – Александра Панкова, инженера- геофизика. Весь Сашкин универсализм собрался в его умении много чего руками делать. По рабочим профессиям – от сварки, до всяких станков! Машины все, какие в отечестве водятся, знает и водит, и катера и даже самолёт. Опять же играет на гитаре, подрабатывает как журналист, и ещё играет на сцене. Но что точно всех удивляло, так то, что Сашка единственный из ребят, кто с поселковыми девчонками занимается аэробикой. Гибкость, видите ли, оттачивает. Ага, гибкость… Знаем мы эту гибкость…
    Буровая с опущенной на кабину мачтой, одиноко стояла в высоком, и, кое-как, обогреваемом по кругу трубами боксе. Сашка подошёл к ней и вполне серьёзно спросил:
    - Ну что, поедешь? Буровая дипломатично промолчала. Не жалея, потыкал носком сапога по баллонам, надо ли подкачивать, задрал кабину, внимательно посмотрел, что там водители оставили, проверил щупом масло, помял ремешки за вентилятором. Смотрел внимательно. Не капает ли с краников, все ли гайки на месте, у большого патрубка заметил деревянный клин, подумал, зачем, но трогать не стал, стоит и стоит… За боксом Чукотка, зима. Минус 47 передавали по радио. Да так и есть, жмёт, аж покрякивает, и ехать на чужой, незнакомой машине. Сашка обошёл буровую, позаглядывал, куда и не надо бы было! Примерно как лётчики перед вылетом оглядывают машину – мало ли что! Опустил кабину, защёлкнул на крюк и полез на бампер, смотреть воду в радиаторе. В кабине нашёл десятилитровую пластиковую канистру – отметил – молодцы, искать не надо, покачал её – полная, пощёлкал тумблерами мотор печки, дворники, всё работает.
    - Опять же молодец! Прямо невеста! Сашка произнёс это вслух, но буровая стесняясь, что ли, но тоже промолчала. Проверил нажатием, тормоза и вытянув подсос, запустил движок. Двигатель как будто только этого и ждал. Бокс затянуло дымом и плотным ровным звуком доведённого двигателя. Сашке это очень понравилось. Пока двигатель нагревался, порылся в ящике с инструментом. Необходимое есть – опять же молодцы. Включил скорость и подъехал к распашным, с тепловым подолом внизу, воротам.
    На заправке знакомой тёте Клаве похвастался, что вот командируется на Мандриково – буровую отогнать послали.
    - Ну, ты поосторожнее, буркнула в ответ заправщица, перевал там скажэнный.
    Заправка светила одиноким фонарём на краю посёлка, в выходе в долину невеликой речки Встречной. Дальше в полумраке, слева и справа белели покатые сопки. Солнца не было – не сезон ему светить. Сашка долил сизый в полумраке бензин, покрутил опять же на всякий случай краники на баках, и одного должно бы хватить, закрыл поплотнее крышку бака и вырулил на дорогу. Печка уже давала тепло – впереди несколько часов относительного безделья, когда можно было подумать-помечтать. Вспомнить былое! Буровая тяжёлая, качается как корабль на волне, рессоры под ней так и ходят. Ну да, не для гонок же, доехать до устья скважины можно и не торопясь. Сашке нравилось, когда тепло, и когда всё хорошо работает, когда вот так предоставляется возможность оторваться от привычных дел. Мотор делал своё дело уверенно, и дорога сама катилась под колёса. Зимники на Чукотке, да и вообще на северах, хороши тем, что лучше, чем на асфальте, ровные, укатанные. Ветер, чаще всего, всё с них выметает, и они блестят в лучах фар как новенькие. А если уж совсем буря, то пройдёт волокуша и опять как асфальт! Кабина нагрелась, и Сашка остановился и снял с себя тёплую курточку, шапка давно лежала на капотной крышке, на дисках манометров воздушного давления. Без курточки рулить просторнее.
    Потянулись километры и мысли. Ни встречных машин, ни попутных, только краем света фар высвечивает склоны сопок, причудливые снежные козырьки на обрывах. Всё белое-пребелое! Ох, и красота! Даже в темноте! Вернулся к работе – несколько раз продумал, правильно ли они идут – не ожидается ли чего непредвиденного. План, годовой план, про погоду даже не догадывается – ему что. На просторах Чукотки, но в строго привязанных к картам точках, несколько бригад Сашкиной экспедиции вели буровые разведочные работы. Если всё идёт хорошо, то со временем выложится карта, по которой можно будет, судить – перспективный район или нет. И начинать ли добывать золото или погодить. Это в Лондоне унции чего-то в фунтах стоят, а у нас только труд и стоит. Сашка, когда первый раз набрал пригоршню матово блестящего золота, почувствовал его неожиданную, почти как свинец, увесистость, пошевелил пальцами, и золото как песок, посыпалось между пальцами – внутренне удивился – и из-за этого-то добра столько у людей и горя и счастья! К золоту на Чукотке, да и на приисках относились, конечно, с уважением, но та же пшёнка или куриные яйца ценились куда более чем металл. Да и звали его просто – металл! Не сталь конечно, но золото. Да и добыча его по своему интересна. Хоть подземная, хоть вскрышная. Пока Сашка думал, дорога потянула в гору – значит, уже вёрст двести отмахал. И не заметил, только временами дорожные отражатели промелькивали красным светом. Хорошо, что стоят, всё веселее, подумал Сашка, только в пургу от них толку не густо. Переключил, перегазовав, на третью скорость, буровая под своей тяжестью на секунду осела, но пошла живее. Только мотор загудел иначе, быстрее. В машине было уже даже жарко и поэтому не верилось, что за окном космический холод. А звёздочки-то помигивают – Сашка скосил глаза влево и посмотрел в дверное стекло вверх. Ни облачка. Даже на Чукотке это признак, что ночью станет холоднее. Куда уж! И так хватает! Странно, круглые сутки – ночь, но в ночные часы становится обязательно холоднее. Как там вверху Боженька всё это улаживает? Перед самой верхушкой перевала Сашка заметил, что вода в радиаторе как-то взъерепенилась. В такую погоду и кипеть – глупость какая-то. Но надо останавливаться – смотреть, что там ещё?! Натянул шапку, и без курточки выскочил из кабины. Холод клещами охватил тело! Сашка присел и увидел под кабиной покрывающуюся льдом лужу. Херово однако, на чукотский манер, с тревогой проговорил Сашка! Ещё не хватало! С трудом поднял кабину – если машина стоит носом выше, чем зад, кабина становится просто не подъёмной. Но осилил, закрепил на страховку, пахнуло теплом и запахом парной воды, и тут же, сквозь пар, увидел, что большой патрубок, что соединяет двигатель с радиатором, слетел с двигателя. Сашка даже обрадовался, что всё так просто! Отожжённую проволоку на такой случай Сашка видел в инструментах. Быстро, не опуская кабины, слазил в кабину, достал проволоку, плоскогубцы и поднырнул под кабину, чтобы дотянуться к патрубку. Он, ещё тёплый, легко наделся, только закрутить, и Сашка опять же быстро отмерял проволоки, скрутил её особым образом, чтобы жгут получился хороший и увидел, что патрубок сам по себе сполз с трубы. Странно! Сашка вновь его насадил и тут заметил, что патрубок не стандартный, что его изгиб не подходит под этот двигатель и поэтому его тянет с трубы. Так вот что тут за клин стоит, догадался Сашка и пожалел, что не надел курточку, потому как уже почти закоченел. Тихо ругая хозяина буровой, Сашка собрался с мыслями, чтобы, уже не ошибаясь, натянуть уже окаменевший патрубок на место и затянуть его проволокой. А тут ещё плоскогубцы соскользнули…. Последняя попытка оказалась успешной и Сашка совершенно немыми, не слушающимися пальцами крутил вязанку. На всякий случай, подталкиваемый шоферской практикой, покачал уже закреплённый патрубок, понимая, что на ещё один раз сил не хватит, руки совсем не слушались.
    Уже и тело окоченело. Надо кабину опустить, а сил нет. Сашка совершенно отчётливо понимал, что её надо, надо опустить, иначе… Собрал, какие были силы, и когда кабина защёлкнулась – Сашка от радости было, не заревел. В кабине нашёл совершенно ледяные варежки, непонятно каким образом натянул их на руки, выдернул из-за спинки сидения канистру с ещё булькающей водой и полез с ней на бампер, заливать. Хорошо бампер как стол, просторный. За всё время на дороге никто не проезжал. Замёрзнешь тут к чертям и никто не поможет! Воды хватило, даже осталось. Закрыл крышкой радиатор, банку закрыл и – как всё каменеет… спрыгнул на деревянные ноги… Постоял, собираясь с мыслями. Непонятно как, но забрался в кабину, повернул ключ, зажигания, отгоняя мысль, а вдруг не запустится. Стартёр щёлкнул, легко крутнул двигатель и, слава Богу, мотор завёлся и зашумел вентилятором. Включил габариты. Посмотрел туманными глазами, что показывают приборы. Датчик давления масла показывал троечку, хорошо, а воды лежал на боку. Сашка погазовал, разгоняя мотор, и вдруг заметил, что стал трястись. Посмотрел на руки, трясутся, ноги ходуном, да и всё тело тряслось странной незнакомой вибрацией. Вот тогда он стал трясущимся голосом читать Маяковского. Стрелка температуры воды слегка подалась право, не замёрзла водица-то, ещё раз обрадовался Сашка и стал, изучая, удивляться собственной тряске. Это от холода, подумал Сашка. Сильно так замёрз, поэтому и трясёт! Мысли в трясучем теле текли хотя и медленнее, но текли, и Сашка даже ими подумал, что как-то бы собрать тепло вокруг себя. Кабина большая, пока всю кабину нагреешь, истрясёшься! Трясущейся рукой, как смешно трясётся, дотянулся до курточки, потянул на себя, повозился, трясущимися руками накинул на трясущуюся голову, и вместе с ней наклонился и трясущимся лицом лёг на руль. Рулевая баранка оказалась как-то особенно холодной, как сталь. Притянул шапку и положил её под голову. Заметил, что дальше строчки – когда такие люди в стране советской есть, стихи не шли, – стал подтыкать курточку вокруг тела! Тряслось не только тело, зубы смешно постукивали. Быстро так. Морзянка! Но благодатное тепло пошло – Сашка сначала почувствовал его губами, затем грудью. Тряска же продолжалась, но теперь не страшная, потому как тепло уже было рядом! Ну и пусть трясёт, даже интересно. Ни о чём, кроме тряски и радости тепла, не думалось. Мотор молодец, не подвёл…, и вообще всё хорошо! Сашка, не замечая, задрёмывал и провалился в сон.
    Спал побольше часа. Проснувшись, вспомнил, где он, выбрался из-под курточки, снял варежки, посмотрел на дорогу, оглянулся. Всё работало, циферблаты приборов светились, и кабина была тёплой и уютной. Радостно потянулся, заложил руки за голову и подал локти вперёд – хорошо! Посмотрел на часы, мать честная, уже четыре утра… Почесал затылок, потому как подумалось, что в Мандриково должны бы уже волноваться за него. Включил скорость и медленно отпустил сцепление. Нехотя, на замёрзших подшипниках, буровая пошла в гору, немного осталось до верха, должно немного. Руль опять был тёплым и родным. Верхняя часть мачты миролюбиво торчала над кабиной. Переключил на вторую скорость – едем! Едем, ёлочки зелёные.
    В Мандриково начальник партии Чижов Иван Егорович, старый полярный геолог, встал из-за заваленного картами и разложенной схемой участка, протянул руку, улыбнулся Сашке и спросил, чего так долго?
    - Да патрубок слетел, ответил Сашка.
    - Какой?
    - Верхний!
    - А чего слетел?
    - От другого двигателя натянули и деревянным клином заклинили! Клин слетел и патрубок слетел! Объяснил Сашка.
    Помолчали…
    - Ладно, иди, завтракай, поменяем. Да поспи, обрат машина днём пойдёт, толкну.

Александр Зиновьев.
1 февраля 2006 года.